А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Вот уже тридцать лет, как Сименон нам это объясняет.
- Ну что ж! Идем, - вздыхает он. - Только пришел - опять идти.
Аллея Козлят окаймлена кокетливыми усадьбами.
- Здесь, - говорит Пинюш. - Нормандский домик. Там, справа.
Низкая стена, деревянный портал, окрашенный под кованую сталь, лужайка в глубине сада, очаровательное жилище, фасад которого украшен орнаментом деревянных балок в нормандском стиле...
Звоним.
Через какое-то время отзывается замогильный голос, который осведомляется, кто там. Тут я замечаю маленькую медную решетку домофона над кнопкой звонка.
- Это месье Пино, - блеет Бесполезнейший. Щелчок. Дверь открывается. Мы продвигаемся приятной аллеей, присыпанной розовым гравием, поскрипывающим под ногами.
- Слушай, он выгодно продал свою спальную фабрику, наш папаша Фуасса, мурлычу я. - Симпатичное владеньице.
Парадная дверь открыта, и в прямоугольнике золотистого света нас ожидает массивный силуэт. По мере приближения я улавливаю границы контура и, в конце концов, устанавливаю, что это женщина. Солидная бабенка! Сложена, как гренадер, почти с такими же усами, волосатыми ногами и видом "попробуй только высморкаться в мою занавеску".
- Это дама, о которой я говорил, - объявляет Пинюш. - Комиссар Сан-Антонио, мадам!
После закончившихся представлений на высшем уровне сия матрона протягивает мне ладонь, огромную, как площадь Триумфальной арки. Я с опаской вкладываю в нее свою, и не зря, поскольку доблестная людоедка почти ее расплющивает. Таких людей можно приветствовать рукопожатием только приходя вместе с костоправом. Я тайком массирую фаланги и ногти, и мы проникаем в холл с меблировкой в стиле вроде бы рококо.
- У вас есть новости? - беспокоится людоедка.
- Еще нет-с, - извиняется Пинюш. - Мой друг комиссар Сан-Антонио хотел бы кое-что уточнить. - Господин Фуасса дома?
- Он в постели.
- Ему не стало лучше, с тех пор как мы расстались?
- Немного лучше, дыхание подвосстановилось, но когда наступает криз, то у него бедного это на весь день. Я предупрежу его, что вы пришли...
Повелительным жестом она указывает на стулья и линяет. Вместо того чтобы сидеть, я обхожу комнату.
Она такая же тусклая, как сам Фуасса. Жилье затрапезного рантье. Я заключаю, что эта история с таинственными деньгами должна потрясти существование дражайшего человечка.
- Это и есть его домоправительница? - осведомляюсь я, указывая рассеянным жестом на дверь, сквозь которую исчезла людоедка.
- Ага. Ну как, неплохо?
- Хиловато для собора, но слишком для башни, - объявляю я.
Пинуш пожимает своими солидными плечами иззябнувшего журавля.
- Ты не изменился, - бормочет дорогая реликвия, - у тебя всегда так, если представительница прекрасной половины не похожа на образец с обложки модного журнала, ты становишься к ней безжалостным.
Телеящик работает, но, когда мы позвонили, людоедка, видимо, уменьшила звук. Звучит едва слышное мурлыканье. Я поворачиваю соответствующую ручку до нормы. Благодаря этому мини-жесту звучит вновь теплый голос Елисейских полей и Монмартра.
На ринге два пузатеньких толстяка в виде музыкально-разводного ключа раскачивают друг другу сцепленные кисти рук, в то время как публика обзывает их дерьмом и призывает судью срочно сбегать в туалет. Несколько пролетевших цитрусовых орошают антагонистов соком.
Более толстый вцепляется зубами в пупок другого, чтобы отвинтить его, но первоупомянутый выкручивается из подобной плохой позиции, молотя плешь противника пятками. Затем оба выпрямляются. Можно сказать, две гориллы, переодетые борцами. У них физиономии, способные спровоцировать преждевременные роды и вылечить икоту.
- У нас тоже есть теле, - сообщает Пино, - но уже несколько дней как испортился. Похоже, что сдала катодолическая трубка.
Я замечаю, что перед телевизором стоят два кресла. На подлокотнике одного - пепельница, в которой тлеет сигарета. Людоедка балдела перед экраном. Борцы должны ее возбуждать. Я, впрочем, ее представляю там, на ринге. Двойной нельсон, ножницы, четвертование, захват кисти, удар ногой в лоб - это ее стихия. У нее мускулистые руки и крепкий дельтообразный зад. Появись такой краб на ристалище - это вам не пикничок с девочкой при полной луне!
Я продолжаю умирать со смеху наедине с собой. У меня это бывает. Начну придумывать, и сплошная умора. Но мои забавы прерываются прибытием паровозика. На момент показалось даже, что я на желдорожном переезде. Я отступаю назад, и Фуасса въезжает. Астматический криз еще с ним. Он входит, согнувшись вдвое и держась за грудь. Дышит со свистом, сердце работает как шатун. Он кивает нам балдой и обрушивается в кресло. Потом вытаскивает из кармана халата маленький пузырек с резиновой грушей на горлышке и пшикает себе в выхлопную трубу. Мало-помалу его дыхание восстанавливается.
- Эта лестница, - бормочет он.
- Не нужно было беспокоиться, - говорю я с жалостью. - Мы могли бы и сами добраться до вашей комнаты.
Он улыбается нам, делая едва уловимый жест рукой.
- Когда-нибудь я там и останусь, - пророчествует он. - Вы хотели со мной поговорить?
- Я бы хотел взглянуть на остальные банкноты, - говорю я. - Это возможно?
- Конечно.
- Вы их не положили в банковский сейф! - удивляюсь я? - Не очень-то осмотрительно хранить дома такую сумму наличными.
- У меня домашний сейф. К тому же я жду, что в любой момент за деньгами придут.
Он набирает в грудь воздуха и кричит:
- Мадам Ренар!
Это входит в ритуал показа собственного достоинства. Он путается с усатой и даже в чем-то зависит от нее, но, когда гости "у домэ", он зовет ее мадам Ренар.
- Могу я вам что-нибудь предложить? - любезно интересуется Фуасса. - Вы уже обедали? Тогда бокал шампанского. Вы не могли бы сами, дорогой месье Пино...
Он смотрит в сторону двери и зовет снова, но напевным тоном:
- Мадам Ренар!
Мисс Волосатик упрямится с ответом. То ли обиделась, то ли вдруг лопнули подвязки? Не знаю.
- Ну что у нее там стряслось? - страдает Фуасса. - Она не хотела, чтобы я спускался и... Он понижает голос:
- Хорошая женщина, но трудный характер.
Поскольку усатик не возникает, я выглядываю в вестибюль и громко рявкаю: "Мадам Ренар!"
Мне отвечает только свежий ветер, ибо дверь, выходящая в сад, открыта настежь. Я выхожу на крыльцо. Зову снова. Почему же меня вдруг охватывает смутная тревога? Почему мое ретивое замедляется, уши теплеют и адамово яблоко превращается в яблоко Евы? Предчувствие? Шестое чувство?
Я продвигаюсь. Обшариваю пространство Вельзевула глазом мутным под дурные звуки лютни[2]. И что я замечаю, распростершимся посреди аллеи? Людоедку. Бегу к ней. О! Бедная мадам! Она не приготовит суп папаше Фуасса ни завтра, ни послезавтра, ни после послезавтра, никогда!
Она мертва. Ее тело купается в луже крови[3].
Все ясно со второго взгляда. Она была оглушена, затем ей перерезали горло. Об этом свидетельствуют лежащие здесь же орудия преступления. Заступ и нож. Нападающий, должно быть, прятался в тени с заступом в руке. Как только она появилась, он треснул ее по маковке. Донна Ренар повалилась на маргаритки. Рассечь ей пищетракт ножом было детской игрой!
Кладу руку ей на сердце: никаких сомнений, нимб и крылышки ей обеспечены. Все случилось только что, так как кровь, похожая на виноградный сок, продолжает булькать из зияющей раны. Я рву к выходу. Калитка на улицу распахнута. Убийца второпях не потрудился ее закрыть. Возвращаюсь к мертвой. Легкий ночной ветерок разносит вокруг кусочки бумаги. При лунном свете я убеждаюсь, что упомянутые листы на самом деле банкноты по десять тысяч. По меньшей мере дюжина их перекатывается по лужайке, как использованные бумажки в медонском лесу в воскресенье после полудня.
Я возвращаюсь в гостиную. Телематч завершается победой злого лысого Жирняги, освистанного залом. Фуасса и Пинюшет с интересом рассматривают экран. Ископаемое объясняет, что давным-давно он был чемпионом по греко-романской борьбе в весе жаворонка.
- Она не отвечает? - спрашивает Фуасса, видя меня в одиночестве.
- Нет, месье Фуасса. И у нее для этого веская причина: она мертва!
Сболтнув, я тут же жалею об этом. Скотина я все-таки, когда зациклен на чем-то. Бедный рантье начинает пускать слюни на шахматное поле следов медицинских банок под нагрудничком, затем синеет, фиолетевеет и сползает коленями на пол, хватаясь обеими руками за подлокотники. Он задыхается. Из-за резкого приступа удушья он даже лягается.
- Что ты наделал, несчастный! - вопит Пино. - Сказать такое человеку в его состоянии!
Он теребит ручонки нашего мальчонки и похлопывает его бледные щечки, говоря:
- Ну-ну, месье Фуасса, это неправда. Первоапрельская шутка! Первоапрельская утка!
- Поди посмотри, она в саду, твоя первоапрельская шутка, - шумлю я. Что касается утки, то скорее это сбитый самолет.
Пино сомневался, Пино вышел, Пино поверил. Он возвращается, демонстрируя зелено-арбузный цвет лица, да что я: зелено-конфузный!
- Что же с ней, бедняжкой, случилось?
- Сомневаюсь, чтобы ее горло перерезал утиный клюв или трамвай. Посмотрим... Займись-ка своим клиентом.
Я отправляюсь на поиски телефона и нахожу его. Над аппаратом прикноплен к стенке список телефонов друзей и поставщиков Фуасса. Вижу - доктор Линфект, и набираю. Мне отвечает сам врач. Я ему говорю: ноги в руки и - к Фуасса, после чего предупреждаю комиссариат Воскрессона, что у одного из их территориально подопечных произошла неприятность.
Успокоив совесть, возвращаюсь в гостиную. И нахожу Фуасса уже в сознании. Хотя двигатель заработал ни шатко, ни валко, и выхлоп из легких сифонит на троечку.
- Что вы сказали! Что вы сказали! - бормочет он, плача. - Мадлена, моя маленькая Мадлена не умерла, нет. Моя пышечка...
Его Мадлена! Его пышечка! Черный хлебец, это точно! Он был пекарем в душе, наш астматик!
- Успокойтесь! Дышите расслабленно, сейчас придет доктор.
- Где она? Я хочу ее видеть... Что с ней случилось? Неужели это правда?
Перед таким приливом вопросов я чувствую себя вышедшим из берегов. Чтобы скрыть неловкость, хватаю пульверизатор и прошу открыть рот, что, как это ни парадоксально, является лучшим средством закрыть его. Он заслужил очередное по расписанию купоросное опрыскивание в сточный желоб. Ну вот, он начинает нормально дышать. По телеку в это время какая-то дама рассказывает о жизни в горах, а я жалею только об одном, что наша Гора не сидит здесь, слушая и млея.
Пинюш по дороге повстречался с бутылью шампанского, о которой ранее упомянул Фуасса, и теперь тихонько с ней общается. Он выплескивает ей часть своих эмоций, а она ему - слова утешения.
- Ну как, получше? - спрашиваю я у рантье.
- Немного, спасибо. Умоляю вас, расскажите, что произошло.
- Не стоит пока об этом. Когда мы пришли, вы были у себя в комнате наверху, не так ли?
- Да, я дремал. Мадлена, ну мадам Ренар, пришла сообщить о вашем визите. Пока я накидывал халат, она спустилась обратно. Я думал застать ее здесь. Не увидя, подсознательно сделал вывод, что она пошла причесаться. У нее был удар?
- Да, удар. Но не сердечный. Кто-то убил ее. Он испускает такой стон, что ни одна музыкальная пила не исторгнет ничего похожего.
- Убил! Какой ужас! Достойная женщина, не причинившая зла ни единой мошке!
Я говорю про себя, что, может быть, она в самом деле уважала мошек, бедная людоедка, но, по-моему, не простаков, которых она холила и лелеяла. Ох, не зря, не зря мне так захотелось завернуть вечером в Воскрессон. И дело Фуасса значительно сложнее, чем я предполагал.
Пино бормочет:
- Ты заметил, Сан-А, что лужайка усыпана банкнотами?
- Банкнотами? - удивляется бедный Фуасса.
- Где сундук, в который вы положили миллионы? - спрашиваю я.
- Наверху, в кабинете.
Выхожу из гостиной не говоря ни слова и карабкаюсь на верхний этаж. Бегло осмотревшись, обнаруживаю спальню Фуасса, другую, служившую будуаром домоправительницы (они разделены только ванной комнатой), и наконец, кабинет рантье-астматика. Сейф и в самом деле тут, но его тяжелая дверца распахнута, как рот больного, которому вырезают гланды. Полки бронеящика пусты. Один нот достоинством десять кусков сиротеет на полу. Озадаченный Сан-Антонио садится на угол письменного стола и делает то, что делает нормально выточенный шуруп: он шурупит[4]. Он хочет понять. Это естественно, не так ли? Он говорит себе кое-что о мамаше Ренар и отбеливателе "как бишь его..." Он говорит себе еще много поучительного и затем спускается вниз.
Папаша Фуасса добрался-таки до тела возлюбленной и воет так, что окрестные псы, желая перекрыть его, начинают выть на луну.
- Моя Мадлена! Моя Мадлена! - астматирует он. Он воет громче, чем могла бы сама Мадлена. Он месит дрожащими руками столь любимое тело, и дыхание его прерывается. Нам пришлось истратить столько сил, Пинюшу и вашему герою, чтобы оторвать его от своей Джульетты. Пока селянин ля Пино ведет его в "хоум", я наклоняюсь над дамой и смотрю на ее рот. Потерев кончиком носового платка ее губы, вижу, что помада стирается, как, впрочем, большинство помад. Катапультируюсь в гостиную и хватаю сигарету, лежавшую в пепельнице. Никаких следов! Ну, ребята, это улика, или я ничего не петрю? Ухватили сюжет? Нет? Ну тогда у вас, простите за бестактность, кроличий понос вместо мозгов. Шевелите кочаном, какого черта? Или тогда подарите ваши серые ячейки пчелам, они там отложат мед! Следите за логикой и закройте пасть, а то сквозит! Раз на сигарете нет следов помады, то курила не усатая Мадлена. И не папаша Фуасса, которому из-за астмы сей спорт противопоказан, гм-гм? Вывод: на асиенде был третий.
Вы не поражены? Погодите, доказательство Сан-А-Великолепного еще не кончено, мне еще скакать тридцать метров до камеры хранения всех идей, дети мои. Я сейчас воображу сцену. Перед тем как мы дернули звоночек папаши Фуасса, ситуация представлялась таким образом: папа Фуасса на лежаке в полном кризе. Внизу его мышка смотрит кетч по телеку в компании некоего господина, которого мы назовем "X" для удобства перемещения. Этот "X" вместе с дамой собирается кое-что переместить. И это нечто, я готов держать пари на брачную ночь в Праге, против открытия чекового счета по переписке; суть четырнадцать кирпичиков. Появляемся мы. Приятель мадам Ренар берет ноги в руки и затаивается. Старушка нас встречает, вводит и говорит, что идет предупредить основного. Она-таки идет его предупредить. Но предупреждает и своего дружка "X". Улавливаете, мои маленькие, страдающие запором тыковки? Можно продолжать? Уверены, что еще нет мозговой грыжи? Ну ладно! Наш поздний визит пугает сообщника. Он говорит себе, что самое время зацапать денежки, поскольку оные могут уплыть из-под носа с прощальным приветом. Он говорит это мамаше Ренар, которая поднимается наверх открыть сейф и схватить сок овощей[5]. Только там, в саду, между двумя персонажами происходит тюрлимбомбом. "X" цапает заступ по соседству и долбает по супнице возлюбленной. Она вырубается, но не откидывает копыта. Он приканчивает ее штыковым ударом, потому что дело срочное, собирает поспешно урожай и удирает. Конец первой главы.
- Скажите-ка, месье Фуасса, у вашей... компаньонки, кроме других комбинаций, была, полагаю, комбинация замка сейфа?
- Я ничего не скрывал от мадам Ренар. Это была женщина великих достоинств... Он подпрыгивает.
- Деньги! - кричит он. - Не хотите ли вы сказать...
- Да, они улетели, и дверца сейфа зевает, как слушатели на лекции о борьбе с алкоголизмом. Я бы хотел спросить: ее кто-нибудь навещал?
- Да, иногда к ней приходил сын... Я бросаю на Пинуша свой взгляд 69-бис, применяемый только в исключительных обстоятельствах.
- А сегодня вечером?
- Нет, он приходил на прошлой неделе. Сейчас он в рейсе на теплоходе "Франция".
- Больше никто не навещал вашу... э-э... домоправительницу?
- Абсолютно никто.
- Сегодня вечером вы никого не принимали?
- Нет, господин комиссар, никого.
Приход медика прерывает беседу. Бедный врач вошел без звонка и наткнулся на труп мадам Ренар. Он шумит и скандалит. Я выхожу к нему и разъясняю ситуацию.
- Вы не можете быть полезны этой даме, займитесь лучше Фуасса, советую я.
Мои коллеги из комиссариата тоже появляются на сцене. Я излагаю события еще раз. Вскоре в загоне начинается большая суматоха. Воспользовавшись ею, я уединяюсь с преподобным Пино, чтобы кое-что обмозговать. Он серьезно выслушивает мою теорию, но вместо того, чтобы согласиться, качает головой.
- Слушай, Сан-А, конечно, есть что-то верное в твоих предположениях..., но...
Он выковыривает ногтем скопившуюся в углах глаз муть, вытряхивает из усов остатки яичного желтка и продолжает:
- Если визитер был, то как он приехал? Когда мы прикатили, никакой машины на улице не стояло. И вокзал отсюда далеко...
Я морщу лоб. Он прав. Непрошеный посетитель, ибо не забудем, что "X" находился здесь тайком, обязательно должен был запастись средством передвижения... По крайней мере... При условии, что не живет совсем рядом.
Излагаю это Писуну. И опять не получаю полного одобрения.
- Все-таки есть одна вещь, которая меня беспокоит, - выдает он.
- Давай!
- Ты говоришь о тайном посетителе. Тайном, потому что Фуасса не знал о его присутствии, согласен?
- Да, ну и что?
- Ну, видишь ли, наносить визит даме и устраиваться перед телевизором с сигаретой в клюве, тогда как хозяин, о котором идет речь, в это время в комнате наверху?..
Он прав, Пинюшкон, это неправдоподобно. Лапоть я, что сам не додумался. Так завелся, сопоставив факты о сигарете и губной помаде!
В свою очередь Невозмутимый приступает к удивительной демонстрации логики.
- Одно из трех, - провозглашает он. - Или дама курила и напомадилась только после нашего звонка. Или курил Фуасса. Или был гость, только вовсе не тайный.
- Блестящий старец! Ты бы получил первый приз на конкурсе.
Он надувается.
- Теперь проверим каждую из трех, как говорила девочка в известной сказке, садясь за стол в лесной хижине.
Я обшариваю карманы убитой. Там только платок. Затем обыскиваю первый этаж в поисках губной помады - и не нахожу ее. Но у мадам Ренар не было времени подняться на второй для припудривания между моментами, когда мы позвонили и когда она появилась перед нами во всей красе в дверном проеме. Мы, стало быть, должны обратиться к двум другим гипотезам. Я беру доктора под крылышко сразу после того, как он сделал укол Фуасса.
- Скажите, доктор, месье Фуасса курил?
- Вы шутите? В его-то состоянии?
- Спасибо, доктор, это все, что я хотел знать. Я подхожу к изголовью Фуасса, которого снова уложили и который тихо плачет в свою подушку, одуревший от укола и событий. Бесцеремонно присаживаюсь на кровать.
- Месье Фуасса. У вас был кто-то, когда пришли мы, Пино и я. Кто-то, кто не собирался от вас прятаться, потому что он курил и смотрел телевизор в нижней комнате. Я вас прошу немедленно назвать его!
Я изъяснялся вежливо, но непреклонно. Если бы я был на его месте, я бы не старался хитрить, будучи уже умельцем. Он смотрит на меня с жалобной наивностью.
- Я уверяю вас, господин комиссар, никого не было. Я дремал, слышал телевизор... Никого, могу поклясться!
- Надеюсь, вы говорите правду. Не забудьте, что речь идет об убийстве.
Я покидаю его, чтобы присоединиться к ребятам из криминальной полиции, только что наводнивших хижину. Рекомендую им, в частности, изучить отпечатки вокруг телевизора и смываюсь, прикрытый с фланга Преподобным. Не люблю вести расследование в присутствии коллег. Это как любовь: заниматься в одиночестве или среди друзей.
Глава третья
Назавтра, после ночи, проведенной под девизом "просыпаюсь в шесть часов, где резинка от трусов?", я рулю в бюрологу, соответственно одетый. Время пнуть Берюрье. Щебечут пташки, мышки мне делают глазки, мотор "МГ" работает ровно. Тем не менее я обещаю себе, что, не далее как намедни, расколочу копилку, чтобы купить "ягуар". Давай скорей! Таков был лозунг покладистой подружки, и я присвоил себе - и лозунг, и подружку,
Манье ждет в кабинете, почитывая бульварную сплетницу и жуя булочку. Обе свежие.
- Скажите, господин комиссар, - мурлычит рыжастик, - дело вроде бы продвигается?
Он показывает газетенку. Там, на развороте можно видеть воскрессонскую обитель Фуасса и в углу, в овале, жиртрест мадам Ренар. Клише было оттиснуто добрый десяток лет назад, на нем у компаньонки (которая лишила нас своей компании столь ужасным образом) меньше отвислых щек, усов, и ханженский вид боа под баобабом.
- Неслыханно, правда? - произношу я с таким видом, чтобы только что-то сказать. Это позволяет мне выразить заинтересованность, но не показывать моего участия. - Ну, так что, - продолжаю я, - вы нашли что-нибудь, старина?
- А это вам решать, господин комиссар, - ответствует таинственно дорогой Манье.
Он вынимает из конверта семь банкнотов по десять тысяч, которые я ему вручил.
- От вашего ответа зависит значимость моих наблюдений, господин комиссар. Когда вам передали эти банкноты, они были проколоты?
- Нет, - говорю я. - Они были в конверте.
- И их взяли, как вы сообщили, из разных посылок?
- Это Пинюш сообщил.
Манье наклоняется над моим столом. Его взлохмаченная рыжая шевелюра похожа на костер.
Он раскладывает банкноты, как игральные карты.
- Из семи бумажек на трех только по одному булавочному проколу, вы видите?
Концом разрезального ножа он показывает две маленькие дырочки - следы проколов.
- Ну и что? - я пока не понимаю.
- Я исследовал купюры под микроскопом: два прокола на этих трех бумажках сделаны одной и той же булавкой, это означает, что их прокололи вместе и в одно время, понятно? Следовательно, они из одной пачки.
Я присвистываю как истинный ценитель.
- И это не все, - продолжает Манье, - на двух из четырех оставшихся купюр, которые проколоты во многих местах, есть те же проколы, что на первых трех.
Он показывает мне соответствующие дырочки.
- Вот они. Могу показать под микроскопом: полное соответствие краев.
- Я вам верю, старина, я вам верю. Дорогой Сан-А подпирает подбородок, демонстрируя сомнение.
- Стало быть, папаша Фуасса соврал, говоря, что взял купюры из семи разных пакетов?
- Похоже на то.
Не говоря ни слова, я снимаю трубку треплофона и вызываю Пино. Старый матрасник на проводе, собственной персоной. Он сообщает мне, что только что принял первую утреннюю рюмку мускателя и интересуется, который сейчас час в Сен-Клу. Поскольку уважаемый живет в Венсенне, то можно понять его стремление к точности.
- Скажи-ка, Дорогое Сокровище, это ты выбирал образцы купюр из пачек?
- Нет, я попросил Фуасса, и он их принес.
- Они были сколоты вместе?
- Нет, они лежали в конверте, который ты получил-с в собственные-с руки.
На меня снизошло озарение.
- В общем и целом, мой оккультист, ты никогда так и в глаза не видел эти четырнадцать миллионов?
Молчание рахитика, измеряющее всю глубину моего замечания и его недомыслия.
- Верно, - признает он по прошествии интенсивного отупления. - Ты верно излагаешь: вообще-то, я их никогда не видел! Он мне показывал обертки, купюры, но все вместе - нет!
- А сейчас ты уже рискуешь так и не полюбоваться ими, милое старое отребье, потому что их украли. Загляни до обеда, побеседуем...
Я отключаюсь, пока он пытается рассказать о варикозных язвах соседского сапожника.
Треплофон - это предатель. Как только вы начинаете им пользоваться, он спускает с вас шкуру. Едва я положил трубку, он начал наигрывать "возьми меня скорее, милый, мне так плохо без твоего... уха". Я внимаю призывы. Голос с овернским акцентом сообщает мне, что он из кафушки снизу.
Я осведомляюсь снизу от чего, ибо на нижнем этаже Большой Хижины нет никакой кафушки. Голос, становясь гнусно-овернским, сообщает, что заведение расположено под апартаментами Берюрье. Он добавляет, что помощник инспектора Берюрье хотел бы срочно меня увидеть по поводу преступления этой ночи. Удивление мое прямо-таки турецкое, настолько оно истинно-правоверное. Оно могло быть, по крайней мере, каркающим, потому что оно пр-равовер-рное, а может быть квакающим, ибо без овернского "р" оно становится п-а-а-в-е-ным. Что может сообщить его великое Толстячество по поводу дела мадам Ренар? Я решаю, что лучший способ утолить любопытство - поехать повидать Толстителя. Благодарю Манье и советую ему делать, как тот негр, то есть продолжать. Он заверяет, что теперь займется обертками.
Медленно вальсирую к Берю. Из авторадиоприемника доносится мелодия, способная навеять хандру даже на профессионального юмориста. Звоню, и мне открывает сущая обезьяна. Мартышка с голосом простуженной цесарки. Вообразите нечто вот такое огромное, нет чуть-чуть поменьше, со впалой грудью, хотя эта грудь и принадлежит представительнице прекрасного пола, с волосами Людовика XIV, скулами, выступающими даже впереди прогресса; глаза, как у чахоточного, и плохо захлопывающийся рот из-за вставной челюсти типа Людовика XV. Ноги а ля Людовик XVI, руки а ля Людовик XII, все в целом напоминает изображение Людовика Х Сварливого.
1 2 3 4 5 6 7 8 9
Загрузка...