А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Солженицын Александр Исаевич

Угодило зёрнышко промеж двух жерновов


 

Здесь выложена бесплатная электронная книга Угодило зёрнышко промеж двух жерновов автора, которого зовут Солженицын Александр Исаевич. В библиотеке АКТИВНО БЕЗ ТВ вы можете скачать бесплатно книгу Угодило зёрнышко промеж двух жерновов в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB или же читать онлайн книгу Солженицын Александр Исаевич - Угодило зёрнышко промеж двух жерновов без регистраци и без СМС.

Размер архива с книгой Угодило зёрнышко промеж двух жерновов = 232.48 KB

Угодило зёрнышко промеж двух жерновов - Солженицын Александр Исаевич -> скачать бесплатно электронную книгу



Очерки изгнания
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
(1974 - 1978)
Глава 1
БЕЗ ПРИКРЕПЫ
На несколько часов вихрем перенесенный из Лефортовской тюрьмы, вообще из
Великой Советской Зоны - к сельскому домику Генриха Бёлля под Кёльном, в
кольце плотной сотни корреспондентов, ждущих моих громовых заявлений, я им
ответил неожиданно для самого себя: "Я достаточно говорил в Советском Союзе,
а теперь помолчу".
Странно? Всю жизнь мучился, что не дают нам говорить, - вот наконец вырвался
- теперь-то и грянуть? теперь-то и пальнуть по нашим тиранам?
Странно. Но с первых же часов - от неохватимой здешней лёгкости? - как
замкнулось во мне что-то.
Едва войдя к Бёллю, я просил заказать разговор в Москву. Вот тут я думал: не
соединят. А соединили! И отвечает - сама Аля! На месте! И я мог своим
голосом заверить её, что - жив, что - долетел, вот, у Бёлля.
А вы? А - вы? (Ну - не растерзали же детей. Но - что там творится в
квартире?)
Аля - ясным голосом отвечает. Через бытовые подробности даёт мне понять, что
все свои дбома, что гебисты ушли, и - сказать нельзя, но умело намекает:
квартира не тронута, вот, мол, дверь чинят. Так понять - что обыска не
было?? Это меня поразило! Уж в обыске был уверен, и столько же тайного на
столах - неужели не взяли?
Ещё до моего приезда звонила Бёллю Бетта (Лиза Маркштейн) из Вены, и адвокат
Хееб из Цюриха, вылетают сюда. Позвонили и Никите Струве в Париж, готов
лететь сюда и он. Сразу весь мой Опорный Треугольник, во жизнь! Но я
почувствовал, что такой плотности мне не вместить, - и просил Струве лететь
сутками позже прямо в Цюрих.
Напряжение, которое держало меня этот долгий день, теперь оборвалось, добрёл
до отведенной комнаты и рухнул. А среди ночи проснулся. Дом Бёлля, выходящий
прямо на улочку посёлка, был как в осаде: мелькали светба от автомобильных
фар, подъездов, разворотов; у самого дома гудела корреспондентская толпа;
при открытом, по европейскому теплу, окне слышна была немецкая речь,
французская, английская. Они теснились и ждали утренней добычи новостей,
какого-то же, наконец, моего заявления? Какого? - всё главное уже сказано из
Москвы.
Ведь я и в Советском Союзе почти полную свободу слова завоевал себе.
Несколько дней назад я публично назвал советское правительство и ГБ - сворою
чертей, рогатой нечистью в метаниях перед заутреней, сказал и о бескрайности
беззакония, и о геноциде народов, - что ещё добавлять сейчас? Простые вещи и
без того всем известны. (Отнюдь нет?) А сложные - не прессе передать. Как бы
я хотел вообще больше не делать никаких заявлений! В Союзе я последние дни
частил ими по нужде, обороняясь, - но здесь какая неволя? Да здесь и каждый
неси, что хочешь, тут не опасно.
Лежал в бессоннице, в сознании счастливого освобождения, но - и
перепутанного разветвления мыслей: что и как теперь делать? да ещё сами
вопросы не выдвинулись из темноты, так и не решить ничего.
В эту ночь прилетела Бетта, сердечно встретились. Она переломила моё
настроение - вообще не выходить к корреспондентской толпе, до того не
хотелось, ну никакого смысла я не видел выставляться как чучело. Убедила,
что мы с Генрихом должны выйти, прогуляться по лужку, дать пофотографировать
нас, без этого репортёры не могут уехать, прикованы. После завтрака вышли мы
с Генрихом, посыпались от дверей вопросы в таком множестве - и пожелаешь,
так не ответишь, и всё поразительная дребедень, вроде: что я чувствую в
данную минуту? как спалось эту ночь? Не помню, каких-то несколько фраз я
провякал. Потом мы с Генрихом медленно прошлись метров сто и назад.
Фотокорреспонденты пятились перед нами по неровной земле в безумной тесноте,
один пожилой больно упал на спину - жалко его стало, да и всем не
позавидуешь в этой работе.
Следующее решение Бетты было, что моей гебистской белой рубашки надолго не
хватит. И на марки, сунутые мне от ГБ в самолёте, пошла она и купила в
сельском магазинчике случайных две. Я сразу и не смекнул, но та, которую
надел на следующий день в дорогу, была в вертикальных серо-белых полосах,
как частокол, весьма похожая на форму советских зэков в лагерях спецрежима.
Вскоре за тем в доме Бёлля появился и неторопливый, предельно солидный мой
благодетель доктор Хееб, плотный, крупнолицый, весьма осанистый. Пока с нами
Бетта, мне не надо было упражнять свой немецкий язык, но и ни о чём
серьёзном говорить не предстояло. Да толпа корреспондентов опять требовала и
требовала меня на выход, фотографировать, спрашивать.
Примчавшиеся со всех концов Европы и через океан - какого заявления ждали
они? Я не понимал. Им нужна была всего какая-нибудь мелочь для крупного
заголовка: что я исключительно устал или, наоборот, совершенно бодр? что я
чрезвычайно рад оказаться в Свободном Мире? или что мне очень понравились
германские шоссейные дороги? Вот и всё, и дальняя поездка каждого из них
оправдалась бы. Но, только что из рукопашной, не мог я, если б и понял, их
так развлекать.
А молчанием моим - они оказались крайне разочарованы.
Так - с первого шага мы с западной "медиа" не сдружились. Не поняли друг
друга.
Тут приехал из Бонна вчерашний знакомец, встречавший меня от германского
МИДа, господин Дингенс. Сели в светлой гостиной за стол, но по торжественной
европейской привычке у жены Генриха Аннемарии на столе горело и несколько
красных свечей. Дингенс привёз мне временный краткосрочный немецкий паспорт,
без которого нельзя было существовать, а тем более двигаться. И официально,
от правительства, предложил, что я могу избрать местом постоянного
жительства Германию.
На минуту я заколебался. Такого плана у меня не было (в задумке была
Норвегия). Но Германию - я любил. Наверно оттого, что в детстве с
удовольствием учил немецкий язык, и стихи немецкие наизусть, и целыми
летними месяцами читал то сборник немецкого фольклора, "Нибелунгов", то
Шиллера, заглядывал и в Гёте. В войну? - ни на минуту я не связывал Гитлера
с традиционной Германией, а к немцам в жаркие боевые недели испытывал только
азарт - поточней и быстрей засекать их батареи, азарт, но нисколько не
ненависть, а при виде пленных немцев только сочувствие. Так и жить теперь в
Германии? Может быть, это и было бы правильно. Но грезилась Норвегия, а
пока-то, пока-то вот сейчас - ну конечно в Цюрих, и главное, о чём два дня
назад и подумать не мог: ведь недописанный "Октябрь Шестнадцатого" так был
скуден подробностями ленинской жизни в Цюрихе, ничего ведь позаочью не
представишь, - а теперь сам, вот, хоть завтра увижу?
С благодарностью, не наотрез, но пока отклонил.
Посидели сколько-то с Бёллями, не успели никакие мысли наладиться - снаружи
известие: приехал и хочет меня видеть Дмитрий Панин с женой (со второй
женой, с которой он эмигрировал, я её не знал). Я изумился: да ведь он же в
Париже? с какой же лёгкостью так сорваться - и сразу перелететь? и не
осведомить заранее? Да представляет ли он всё стеснение моего духа и времени
сейчас?
Но это был Митя Панин, мой лагерный друг, "рыцарь Святого Грааля", надо было
его знать! Лет пять назад читал я рукопись его философской работы, как
понять человечество и как его спасти. Допытывался у него: а - с чего же
начать? Что именно делать сейчас? Но ему всегда была важна только
законченность конструкции мировоззренческой, а практика? - это мелкое дело,
это сделает кто угодно второстепенный. (Неотчётливое ощущение реальности и
возможных движений в ней. Так, в 1961 он резко осуждал, что я дал "Ивана
Денисовича" в "Новый мир" и тем приоткрыл своё подполье: надо было
продолжать таиться взакрыте.) Спасение нашего народа от коммунизма? да очень
простое: надо убедить Запад дать общий слитный ультиматум: откажитесь от
коммунизма или мы вас уничтожим! - вот и всё. И советские вожди несомненно
капитулируют. (Я поднял его на смех.) Недоработка лишь в том, твёрдо видел
он, что западные страны - в расстройстве, не действуют в одном строю, вот и
де Голль безрассудно отъединился от НАТО. Чтобы их сплотить - надо
действовать через Папу Римского ("Крестовый поход!"). Два года назад Митя и
взял на себя, так и быть, практическую эту задачу: он сам убедит Папу
Римского! для этого вместе с новой женой выехал по её израильской визе. И -
был-таки принят Папой. Увы, Папа не усвоил такого прямого и простого образа
действий. Тогда Митя стал готовить почву сам, издал книгу "Записки
Сологдина" (его фамилия в "Круге первом") и ездил по Европе с презентациями
её и с афишами, где с малого фото была увеличена наша с ним обнимка по
плечам. Лекции были призывно-боевыми, всем безотлагательно подниматься и
сплачиваться против коммунизма, - но неразумные европейцы откликались вяло.
Часть из этого я знал ещё в СССР по левым письмам и газетным вырезкам,
остальное он досказал мне теперь. Мы присели с ним в первой комнате, а жена
его перешла в гостиную, к красным свечам и нашей остальной компании. Так вот
с чем приехал Митя: немедленно объявить и продемонстрировать перед этим
скопищем прессы наш с ним Блок и Союз против коммунизма, насмерть.
(Распределение обязанностей он всегда понимал и писал мне так: ты -
стремительный фрегат с расцвеченными парусами, а я в нём - трюм идей,
арсенал, вместе мы будем непобедимы!) Боже, как это не вмещалось не только в
мои первые часы прилёта, не только в мои усилия осваиваться в новом
положении, но в простое же человеческое жизненное понимание: ну, кто же так
чего-нибудь добьётся? ну, только на смех себя выставить. Нет! Митя этого не
понимал. Бесполезно прошли все мои доводы, он был больно ранен моим отказом,
забрал жену и уехал в обиде, если не в гневе.
А тут новый вызов: приехал и просится ко мне Янис Сапиет из русской секции
Би-Би-Си (известный всем слушателям как "Иван Иваныч") - ну как его не
принять? И - теплейший, милейший оказался человек, и голос какой знакомый
издавна. Уговорил он меня записать тут же интервью - да ведь для советских
слушателей, и в самом деле надо. Записал (а чтбо - не помню.)
Мой паспорт на руках, можно бы и ехать, не утомляя больше Генриха. (Как бы
не так! весь мир узнал, что я у него, - и теперь почти месяц будут литься
сюда телеграммы, письма, книги - и его секретарю труд регистрировать и всё
пересылать в Цюрих.) И Бетта, и Хееб думали, конечно: лететь. Германию,
значит, и глазком не посмотрим? А нет ли подходящего поезда? Нашёлся: завтра
утром сядем в Кёльне и ещё засветло будем в Цюрихе. Великолепно.
Утром рано простились с гостеприимными Бёллями, поехали автомобилем. (А их -
всё ещё стояло несколько десятков в узких улицах посёлка, теперь все
заворачивали ехать за нами.) Вкоротке достигли кёльнского вокзала, ничего в
окно не рассмотрев, и наспех поднялись, чуть не лифтом, на нужный перрон, за
две минуты до прихода нашего поезда.
Но эти две минуты! Прямо передо мной, ничем не загороженный, во всю свою
стройность стоял - красавец, нет, слово не то, - чудо, Кёльнский собор! Даже
не изощрённая отделка, а сколько глубины мысли и тяги к небесам в этих
башнях, в этих шпилях. Я задохнулся и смотрел, разинув рот. (А проворные
корреспонденты, уже на перроне, фотографировали, "как я смотрю".) И тут же -
подошёл и поглотил нас поезд.
День распогоживался, и смотреть в окно можно было без помех, с видами вдаль.
Наш маршрут - у самого Рейна, по левому берегу его, через Кобленц и Майнц.
Но Рейн казался грязным, опромышленным, уже и не поэтичным, даже около утёса
Лорелеи (показали мне его). А до нынешней порчи, наверно, было картинно. Да
главной красоты, многовековой угнеженности старых улочек и домов, - из
проходящего поезда и не заметишь.
Как бывало в Москве: едва только встретимся с Беттой, Аля или я, идёт
огневой обмен конспиративными соображениями, - а сейчас беспрепятственно бы
обсуждать что угодно, а мысли никак не соберутся. Отойдя от сотрясения, его
ощущаешь даже больше.
Уже известно было по пути, каким поездом меня везут, - и на станциях к
вагону толпились кучки любопытных. Просили автографы на немецкое издание
"Архипелага", я давал, то с вагонной площадки, то через окно, меня
фотографировали, и всё в этой полосатой каторжанской рубашке, много таких
снимков напечатано в Германии.
Середина февраля, а днём стало уже и жарко. После полудня достигли Базеля,
проверка и на немецком вокзале, и на швейцарском. Пограничники меня уже
ждали, приветствуют, тоже просят автограф. Теперь покатили по уютнейшей
тесной Швейцарии, долинами между гор.
Вокзал в Цюрихе, не говорю наш перрон, но и все другие перроны, и асфальтный
влив с площади и дальше площадь - всё было густо забито народом. Никакая
полиция не могла оберечь, давка оказалась смертная, без преувеличения. Сжало
нас в тисках, очень выделялись на защиту два высоченных швейцарца, издатели
из "Шерца" ("Архипелаг" на немецком), выглядели они прямо-таки
самоотверженными, с риском для себя освобождали перед нами хоть сантиметры.
Казалось: можем и не выйти целыми? По-крохотному, помалу, помалу, наконец
долились до ожидающего автомобиля, меня как пробку туда втолкнули, затем я
долго там сидел, окружённый извне доброжелательными и прямо восторженными,
вопреки их характеру, швейцарцами, - пока собирали остальную нашу компанию,
расселись, тогда поехали медленно, под всеобщее помахивание - и ещё
сколько-то так на улицах. Цюрих с первого же моста, первых домов и трамваев
выглядел очаровательно.
Поехали на квартиру к Хеебу. Он жил где-то в окраинной части города, в
этажных домах новой постройки. Тотчас за нами корреспонденты обложили весь
дом. Требовали, чтоб я вышел и сделал заявление. Не могу. Тогда - просто
попозировать. Но и это было уже сверх сил, не вышел. (А в прессе накоплялась
обида.)
Вскоре предупредили меня, что на квартиру Хееба приехал приветствовать меня
штадтпрезидент Цюриха (то есть глава города) доктор Зигмунд Видмер. В
гостиную вошёл он, высокий, интеллигентный, с мягким, но торжественно
напряжённым лицом, я поднялся ему навстречу - а он, с большим усилием и
ошибками, произнёс приветственную фразу - по-русски! Тут я ответил ему
двумя-тремя фразами немецкими (оживлялись клетки старой мозговой памяти и
связывались цепочками) - он просиял. Сели, дальше говорили через Бетту.
Напряжённость ушла, он оказался действительно очень мягким и милым. Выражал
самые радушные чувства, предлагал всяческую помощь в устройстве. Арендовать
квартиру? А в самом деле: пожить у Хееба день-два, а дальше? Что-то надо
решать.
Но решать - я ничего не находился. Да катились на меня требования, вызовы,
советы. Через какой-нибудь час уже звонил из Америки сенатор Хелмс, в трубку
переводчик приглашал меня немедленно ехать из Цюриха в Соединённые Штаты,
там меня бурно ждут. Ещё вскоре из Штатов же - Томас Уитни, переводивший
"Архипелаг" на английский, знакомый мне пока лишь по имени. - Ещё звонок,
низкий женский голос, по-русски, с малым акцентом: Валентина Голуб, мать её
из Владивостока увёз отступающий чех в 1920; а Валентина с мужем-чехом
бежали из Праги от советской оккупации - и теперь здесь, в Цюрихе. "Нас тут,
чехов-эмигрантов, шесть тысяч, мы все вам поклоняемся, готовы для вас на
всё, рассчитывайте на нас!" И предлагают любую бытовую помощь, и русский же
язык. Я - тепло благодарен, да мы перед чехами за август 1968 кругом
виноваты, и это - уже настоящие мне союзники. Уговариваюсь о встрече.
А вот ещё какая телеграмма из Мюнхена: "Все радиопередатчики радиостанции
"Свобода" к вашим услугам, открыты для вас. Директор Ф. Рейнольдс". Вбо как!
Говори на весь СССР, сколько хочешь. Да, наверно, и надо же! Да разве дадут
хоть минуту сообразить?
Кажется, не в этот вечер, а в следующий, но уж доскажу тут. С низу лестницы,
где стоит полицейский пост (а то бы все хлынули сюда, в квартиру),
докладывают: рвётся ко мне, просит принять писатель Анатолий Кузнецов. Ах,
тот самый Кузнецов, "Бабий Яр", поразивший в 1969 своим убегом на Запад (под
предлогом изучать ленинское бытьё в Лондоне - ну, вот как я сейчас буду в
Цюрихе?), но и тем же, что отныне стыдится фамилии Кузнецов (ибо по
требованию советских властей он судился против своего западного самовольного
издателя) и потому отныне все свои будущие романы будет подписывать
"Анатоль" (а будущих, за пять лет, и не оказалось). Пропустили его. А
времени, поговорить - некогда, накоротке, на ходу. Маленького роста,
подвижный, очень искренний и с отчаянием в голосе. Отчаянием, конечно, как
неудачно у него всё сложилось, - но и отчаянной опаской за меня, чтоб я не
наделал ошибок, как он: мол, кессонная болезнь, переход из сильного давления
в малое опасен тем, что разорвёт! надо - сперва не делать заявлений, надо
оглядеться. (И прав же он!) Ах, бедняга, и для этого летел из Лондона, вот
на эти десять минут, предупредить меня, чтбо я и сам знаю? Я прекрасно
понимаю, как надо остерегаться, я не только не рвусь к прессе, я не знаю, в
какой рукав голову спрятать от её беспощадной осады.
Так я и не вышел к репортёрам. Уже темно, спать бы? Жена Хееба даёт мне
снотворное, всё равно не спится. Дохнуть бы воздуха. В полной темноте выхожу
на балкон, 4-го этажа, с задней стороны дома, подышать в тишине, - и вдруг
зажигается сильный прожектор, на меня, уловили! сфотографировали! ещё
который раз. Не дают дохнуть. Ухожу с балкона. Ещё какие-то таблетки.
В суматоху цюрихской вокзальной встречи угодил и Никита Струве - третья
вершина Опорного Треугольника. А Цюрих, оказывается, подходящее место: тут и
адвокат, сюда из Вены легко приехать Бетте, из Парижа, вот, Никите. Отсюда
легче распутывать наши дела, запутанные конспирацией. А ведь ждутся ещё и
арьергардные бои за "невидимок", кого ГБ прижмёт.
Был отдалённый друг за Железным Занавесом - а вот проступает и вживе.
Невысокого роста, в очках, не поражая наружностью, ни тем более одеждой,
лишь бы удовлетворительна, это и на мой вкус. А - быстрый, проницательный
взгляд, но не для того, чтобы произвести впечатление на собеседника, а себе
самому в заметку и в соображение. С Никитой Алексеевичем оказалось всё так
просто и взаимопонятно, как если б его не отделяла целая жизнь за границей:
духом - он всё время жил в России, и особенно в её литературных, философских
и богословских проявлениях на чужбине. В 1963 он книгой "Христиане в СССР"
вовремя оповестил Запад о хрущёвских гонениях на Церковь. Вместе с тем -
широкий эрудит и в западной культуре. (Кончил Сорбонну, пробовал древние
языки, арабский и их философию; остановился на русском языке, литературе.)
Очень деликатен (не мешает ли это ему в издательской деятельности, там надо
уметь быть суровым); как бы опасался проявить настойчивость, а всё
высказывал в виде предположений (к этой его манере ещё надо привыкнуть, не
пропускать его беглых замечаний). Ещё больше опасался впасть в пафос и при
малом к тому повороте высмеивал сам себя.
И вот досталось ему после провала "Архипелага" тайком-тайком готовить взрыв
1-го тома, главный удар в моём бою с ГБ. Пришлась публикация даже раньше,
чем я надеялся, - ещё прежде русского Рождества и даже до Нового года; и
несмотря на каникулярную на Западе пору - какой ураган звонков, запросов и
требований обрушился на издательство "Имка" тут же.
Дел у нас с ним предстояло множество. 2-й том "Архипелага" перестал быть
таким срочным, как нам виделось в Москве, уж я теперь не так торопил. Но вот
надо было срочно заново печатать брошюру "Письма вождям": уже готовое
издание всё теперь не годилось из-за последних исправлений. А пора начинать
и французский перевод "Телёнка" (плёнки ещё раньше прибыли тайным каналом).
А ещё пора... Да все возможные публикации хотел бы я гнать скорей, скорей.
Дальше не помню, какая-то карусель дня два-три. Ездили с супругами Видмерами
(жена Элизабет оказалась сердечнейшая), с Беттой и со Струве в горы,
посмотреть дом Видмеров, предлагаемый мне для уединённой работы. (Только тем
оторвались от потока репортёрских машин, что штадтпрезидент своей властью
устроил сразу позади нас трёхминутный запрет проезда.) Домик этот, на
предгорном хребтике, очень мне понравился: вот уж поработаю!
Зачем-то нужна была мне большая лупа, наверно наши вывезенные плёнки
рассматривать. Заходим с Беттой в магазинчик, выбираю удобную лупу -
продавец со страстью отказывается брать с меня деньги; препираемся, но так и
пришлось взять подарком (и очень к ней потом привык). Посещаем внушительную
адвокатскую контору Хееба на главной улице Цюриха, Банхофштрассе, тут в
штате и жена, и сын его Герберт, симпатичный умный молодой человек, тоже тут
служит, и ещё какая-то девица, и множество каких-то папок, папок, не до
этого мне теперь. Да мне и очки срочно нужны, по соседству заказываю очки.
Потом мы всей компанией должны где-то пообедать, и тут я их всех (кроме
Бетты) поражаю, что в ресторан не хочу: истомляет меня эта чинная
обстановка, размеренно-медленный (потеря времени!) культ поедания,
смакования, за всю советскую жизнь, 55 лет, кажется раза два только и был я
в ресторане, по неотклонимости (да ведь и жил на обочинах жизни и постоянно
без денег). Сейчас, да при всеобщем внимании, появиться в ресторане - мне со
стыда сгореть. Хееб явно шокирован, но я прошу ехать в какую-нибудь простую
столовую, да чтобы побыстрей. Хееб с Беттой советуются, не без труда
находят, вне центра города, столовую при каком-то производстве. Рабочие и
служащие густо сидят, видят меня, узнают, приветствуют, корреспондентов в
этом месте почему-то не помню. Но по улицам они нас сопровождают и
бесцеремонно подсовывают к моему рту длинные свои микрофонные палки:
записать, о чём я разговариваю со спутниками. Не только ни о чём секретном,
но вообще ни о чём нельзя сказать, чтоб не разнесли тут же в эфир. Меня
взрывает: я требую, чтоб они прекратили и отвязались: "Да вы хуже гебистов!"
Отношения мои с прессой всё портятся и портятся.
Но главное же! - ленинский дом посмотреть, Шпигельгассе. Какое скрещение,
какая удача! почти не выбирая, попал я на жилу "Октября Шестнадцатого", на
продолжение начатых ленинских глав! В первую же прогулку и идём с Беттой. (А
зря: получилась необдуманная демонстрация, в газетах написали: пришёл
поклониться дому Ленина!) Предвкушаю, сколько теперь могу в Цюрихе собрать
ленинских материалов.
Как раз в эту прогулку настиг меня на улице Фрэнк Крепо из Ассошиэйтед
Пресс, тот милый благородный Крепо, который так помог мне в разгар
встречного боя, утвердиться тогда на ногах, - и как же теперь отказать ему в
интервью в благодарность? Дал небольшое. [1]* (Небольшое-то небольшое, но
что во мне горело - судьба архива, без которого я не мог двигаться, а какая
у Али с ним уже удача - я не знал и наивно придумал пригрозить Советам: не
отпустят архив исторический - буду лепить им о современности.) Однако другие
корреспонденты, бредущие за нами толпой, видели, как Крепо подошёл ко мне на
улице, я обрадовался - и через несколько часов у него уже интервью. Кто-то,
из зависти или оправдать свою неудачу, дал сообщение, что Крепо привёз ко
мне из Москвы тайное письмо от жены (а ничего подобного). На следующий день
читаем это во всех газетах. А для Крепо это - закладка, ему сейчас откажут в
советской визе, корреспонденту запрещено такое! Он подавлен. Значит, что же
делать? Значит, новое заявление прессе, по этому поводу. К их толпе перед
домом Хееба вышел и выражаю возмущение такой дезинформацией. А пусть-ка тот
корреспондент, да само агентство или газета извинятся.
Наивен же я был, что раскается корреспондент, агентство или газета! -
хваткой, углядкой, догадкой они и соперничают, на том и стоят, сколько
стоят. Так, уже случай за случаем, эти первые дни на Западе, дни открытого
сокосновения с кипящей западной "медиа", - вызвали у меня неприятное
изумление и отталкивание. Во мне поднялось густое неразборное чувство
сопротивления этим дешёвым приёмам: грянула книга о гибели миллионов - а они
какую мелкую травку выщипывают. Конечно, это было неблагодарно с моей
стороны: вот такая западная медиа, как она есть, - она и построила мне
мировой пьедестал и вызволила из гонений? Впрочем, не только она: бой-то вёл
я сам. И хорошо знали гебисты, что если посадят меня, то тем более всё будет
напечатано, и им же хуже. Пресса же спасала меня и по инерции сенсации. И по
той же инерции, вот, всё требовали и требовали заявлений, и не понимали
моего упорства.
Думали: молчу, пока семью не выпустили? Но уже уверен я был, что не посмеют
не выпустить. Или - архивов не пропустят? Так и ясно было, что ни бумажки не
пропустят, а всё зависит от находчивости Али и помощи наших доброжелательных
иностранцев.

Угодило зёрнышко промеж двух жерновов - Солженицын Александр Исаевич -> читать дальше


Отзывы и коментарии к книге Угодило зёрнышко промеж двух жерновов на нашем сайте не предусмотрены.
Полагаем, что книга Угодило зёрнышко промеж двух жерновов автора Солженицын Александр Исаевич придется вам по вкусу!
Если так окажется, то можете рекомендовать книгу Угодило зёрнышко промеж двух жерновов своим друзьям, установив ссылку на данную страницу с произведением Солженицын Александр Исаевич - Угодило зёрнышко промеж двух жерновов.
Возможно, что после прочтения книги Угодило зёрнышко промеж двух жерновов вы захотите почитать и другие книги Солженицын Александр Исаевич. Посмотрите на страницу писателя Солженицын Александр Исаевич - возможно там есть еще книги, которые вас заинтересуют.
Если вы хотите узнать больше о книге Угодило зёрнышко промеж двух жерновов, то воспользуйтесь поисковой системой или Википедией.
Биографии автора Солженицын Александр Исаевич, написавшего книгу Угодило зёрнышко промеж двух жерновов, на данном сайте нет.
Ключевые слова страницы: Угодило зёрнышко промеж двух жерновов; Солженицын Александр Исаевич, скачать, читать, книга, произведение, электронная, онлайн и бесплатно
Загрузка...